<< Назад

Вот положеньице, и не посопротивляешься, и не убежишь

Можно свистнуть — и они разбегутся. Не помогает. Совершенно понятно, подумал он, они подкрадываются ко мне, чтобы напасть и съесть. Оружия у меня никакого. Остается — погибнуть в расцвете лет.

А может, это какие-нибудь бешеные звери. Он побежит, на долго его не хватит, нет, так он еще скорее пойдет им на ужин. Вот положеньице, и не посопротивляешься, и не убежишь.

Стоять, что ли, на месте и вот так запросто себя отдать? Может покричать. Вдруг кто-нибудь придет. И он заорал изо всех сил — звери еще приблизились. Голос от страха будто прилип куда-то там и застрял в горле. Так бывает в страшных снах, когда четко соображаешь, а закричать не можешь. В отчаянии он вытащил из кармана свисток, приставил его к губам и дунул в него с такой силой— в этот малюсенький, крохотный свисточек,— что тот издал душераздирающий вопль, взвыл, разорвал ночь. Свист был таким громким, что Шэту сразу вспомнилось, почему он так не любил этот свисток. Наступила мертвая тишина. Свистеть он больше не мог — свисток не работал, он так свистел, что высвистел все внутренности свистка. Свисток развалился и упал — и это было единственным звуком в гробовой тишине, никаких зверей и духа не было. Что ж, и тишина порой очень даже приятна.

И Шэт пошел дальше, осталось у него теперь всего лишь два предмета. Да, если уж дело дойдет до испытаний его сердца и без предметов не обойтись,— тогда он точно влип. Предметов-то всего два, какие тут могут быть испытания. Но выбора у него не было, и он зашагал дальше. И вот, наконец, он добрался до ворот города, в котором ждал его староста, но тут с ним опять приключилась неприятная история, еще больше осложнившая его и без того никудышное положение.